Натужное дыхание
Но речь не о «Камее», а о том, можно ли критиковать спектакль семилетней давности, который в свое время взял ряд ключевых театральных премий, в том числе «Хрустальную Турандот» и «Золотую маску». Можно – и нужно. И вот почему.
Туминас очень бережно отнесся к тексту чеховской пьесы – все слово в слово. Но вот то, как это преподнесено, изо всех сил мучает зрителя в течение трех с половиной часов. Игра как таковая неприятно удивляет в первую очередь. Актеры как будто механически отрабатывают свое присутствие на сцене, а текст кажется заученным, не прижившимся, казенным. Искренности и человеческой гибкости, как если бы роль была надета по-настоящему, нет ни у кого – это неповоротливые марионетки! - за исключением Маковецкого, который тянет-потянет на себе весь спектакль, но вытащить такую глыбу все-таки не может. Пожалуй, только к нему претензий нет, хотя режиссерская идея сделала его поэтически нежного дядю Ваню жалким бесхребетным шутом. Молодую жену профессора Серебрякова Елену Андреевну (Анна Дубровская) режиссер превратил в эдакий секс-символ поместья, леди-вамп с неживым, замерзшим голосом, как у плохого переводчика зарубежных блокбастеров, и ленивыми изгибами, которые только и знают, что гнуться да притягивать к себе Астрова и Войницкого. При этом она как персонаж спектакля оказывается мало интересна, больше походя на куклу, от которой никто не может оторваться. Вдовиченков в роли самородка Астрова – это неотесанный брутал, способный лишь повышать или понижать голос. Вся его брутальность выливается в сцену, когда он живописно пытается приблизиться к Елене Андреевне, едва не овладевая ею на верстаке. Если в чеховской сцене создается пространство для взаимодействия между доктором и женой профессора, то в данной интерпретации нет ничего, кроме тупого животного желания. Новаторство? Ну-ну. Между прочим, это режиссерское решение - одно из нескольких подобных дополнений, привносящих сексуальный напор ХХI века в постановку о жизни на рубеже XIX-XX веков. Подобное неизобретательное, лобовое смешение заставляет героев кривляться, давая зрителю вдоволь покраснеть и посмеяться, но в общей сумме это лишь еще сильнее разрывает гармонию произведения, где трагедия была спрятана не в резких движениях и восклицательных знаках, а в камерности высказанного. «Так это же новый взгляд на старую пьесу, театр должен быть живым, а не висеть мертвым грузом!» - скажете вы. Погодите, но разве сделать рельефное произведение плоским и напихать туда современных акцентов, которые лишь эпатируют, но не придают дополнительного смысла, - это и есть тот пресловутый авангардный взгляд? Может быть, стоило сразу сделать из «Дяди Вани» комикс и поместить его в одну из параллельных вселенных с Бэтменом? Тоже, знаете ли, легко смотрится, вполне эффектно и очень современно.
Бесконечные крики, яростный смех, хриплое натужное дыхание и обоймы пафоса - актеры преподносят свои реплики так, что можно щедро накладывать все это в древнегреческие трагедии, вот только крикнуть «Горшочек, не вари!» уже некому. Когда чеховские герои стали такими истеричными? Слова, которые персонажи произносят, адресуются не друг другу, актеры постоянно поворачиваются в зал и говорят прямо в зрителя. Это сочетание кажется пущенным режиссером на самотек, а по сути – дурно работающим приемом, лишенным естественности.
Время рвать тельняшку
В итоге мы получаем не людей, которые не могут уснуть из-за собственной бесполезно прожитой жизни, а героев, затачивающих оружие, потому что у них через полчаса смертельный замес с хтоническими чудовищами и самое время рвать на груди тельняшку. Таков, например, заключительный монолог Сони (Евгения Крегжде), которая произносит его с воодушевляюще топорной интонацией замполита из старого черно-белого фильма. Все это так громко произрастает из ничего, что чеховская глубина ситуации, жившая между строк, в страхе исчезает.
Можно ли назвать эту неестественность и кукольность всех персонажей (кроме самого дяди Вани) нарочитой задумкой режиссера? Мол, вот до чего довела Войницкого искренность и вот почему он такой несчастный среди этих безжизненных персон; теперь ему остается только позволить растянуть на своем лице улыбку и скрыться в сумраке сцены. Не исключено. Но каким нужно быть садистом, чтобы помещать в подобный сферический вакуум зрителя, который в прямом смысле на себе должен почувствовать, как тяжело стареющему Войницкому?.. Это все очень по-современному, но тогда почему вахтанговцы так активно выступают за традиционный театр? Почему вместо актеров на сцене не было каких-нибудь болванчиков с человеческими лицами и речью из-за кулис? Почему действие происходит в театре, а не на территории заброшенной усадьбы в чистом поле? Ну, чтобы за дядю Ваню еще неуютнее было.
В итоге получается трехчасовой непрекращающийся надрыв, который приходится терпеть из-за вежливости и глупой надежды, что в следующем действии актеры приобретут человеческое лицо, а режиссура сделает финт ушами и выправится. К сожалению, этого не происходит. Более того, ситуация ближе к финалу усугубляется. В частности, заключительное действие поставлено таким образом, что в нем можно рассмотреть не один финал, а целых четыре! И после каждого из них можно подниматься и уходить, поскольку точка уже поставлена. Из-за этой нерешительности не получается даже многоточия.
Так почему спектакль относительно недавно оказался лучшим в числе прочих? Как мог тот же режиссер, который достойно поставил «Евгения Онегина» с той же командой, сделать настолько неудобоваримую постановку? Кто виноват в этой неестественности – рука режиссера или актерский состав, измочаленный долгими годами повторения этих ролей настолько, что те совершенно оскудели? И почему публика исступленно пишет в интернете, что им буквально до слез понравилась яркая игра актеров? Неужели все эти слезы восхищения только от того, что в отличие от них кто-то на сцене, такой же несчастный, решился во весь голос заявить об этом - пусть кособоко, громко, напоказ, но так, что услышали? Или красота театральной игры измеряется тем, кто тяжелее крикнет, что жить невыносимо? Вопросов после просмотра остается множество. Вот только спорить об этом на седьмой год существования признанного спектакля кажется таким же скучным и заведомо решенным делом, как и жизнь в усадьбе Серебрякова.
